August 23rd, 2005

cycl-3

Мурано


«Наверно, - думал он, - я тогда потерял веру в бессмертие.»

Э. Хэмингуэй, «За рекой в тени деревьев»


Тоненькая золотистая ящерица замерла на мраморной скамье
между твоей тенью и острой тенью остролиста,
где на ее вкус в пятне солнечного света мог бы находиться центр мироздания.

В чем-то она права, ящерица,
недаром же эта скамья внезапно объявилась на клочке земли,
засеянном беззаботной травой,
оправленном легкой колоннадой,
в обществе полудюжины деревьев – отдельно стоящих ориентиров этой старой карты,
почти столь же скудно-драгоценных, как те, что близки Большому Каналу.

Здесь, на пяти островах, вдруг все сказалось драгоценным:
ящерица, субтильная обитательница дворика во дворце многомысленных Джустиниани;
дворец, доставивший приют странствующей стихии поющего стекла неподалеку от церкви Марии – Марии и Донато – того, что тоже победил дракона;
византийская церковь, взятая, кажется, из седьмого века;
само время, неповторимо хрупкое, как хрусталь Анджело Баровьера.

И ни намека на то, как близка эта сокровищница ареалу нашего естественного обитания,
сердцу нашего вечного рассеяния, эпицентру нашего непостоянства;
ни намека на невидимые паутинки оцепеневшего меда,
тянущиеся сюда из Киликии, Кападокии, Палестины в каком-то двадцать восьмом измерении…

Стекло по праву блистает посреди этой драгоценной вселенной,
а не будь оно столь хрупким – даже не посмело бы мечтать об этом.
Сведя тесные знакомства с вездесущими материями света, воды, музыки,
зная все их явления, оттенки, уловки, все их таинства, колдовские преображения,
оно появилось издалека, загнанное в мышеловку лагуны гуннами и готами,
соблазнило ремесленников своими языческими мелодиями,
смутило правителей непомерными доходами,
окрестных жителей огненным соседством,

покорно отправилось в изгнание
(но поближе, чтобы быть под рукой) –
сюда, неподалеку, за похоронный остров Сан Микеле,
где и поныне находят покой заблудившиеся танцоры, музыканты, поэты…

Да, это стекло –
текучее как вода,
зеленоватое густой глубиной,
навещаемое светом, как Венеция Казановой,
как Венеция, прозрачное для бесхитростного взора,
как Венеция, изощренное, таинственное, надевающее маски для наслаждений и злодейств,
лукавое вместилище фруктов, напитков, цветов, ароматов, ядов,
жестокое в своих холодных предательствах,
твердое в эгоистических законах,
гордое хрупкой свободой,
коварно себялюбивое…

Оно поработило своих мастеров, захватило в заложники тюремщиков.

Поговорим in vitro:
"Азурро" – синее, "латичиньо" – молочное, "кристалло" – прозрачное, "павонаццо" – фиолетовое…
Волнистое, сетчатое, агатовое, яшмовое, мозаичное, гравированное…
Растрескавшееся – "кракелаж", как бы кипящее – "пулегозо"…
Увитое белыми нитями снаружи или пронизанное ими внутри…
Текущее воронками "баттуто", забытыми древним Египтом и Римом возвращенными Карло Скарпа…
"Авантюриновое" – секрет семьи Миотти, мерцающее неуловимыми кристалликами меди…
Тонкие тростинки "муррина" – стебли будущих драгоценностей, чарующие сами по себе…
"Миллефьори" – стекло тысячи цветков, распустившихся под самой поверхностью…

Оно любопытно, как Марко Поло – сын бисерного мастера.
Взять хоть зеркала –
втрое дороже картин Рафаэля, разорение Франции Кольбера,
коему и пришлось озаботиться хлопотной кражей муранских навыков,
зеркала – этот заморский грех вглядываться в себя, запрещенный русским клирикам,
сто девятнадцать венецианских зеркал Марии Медичи,
триста шесть победных зеркал версальской галереи Людовика Четырнадцатого:
Кольбер потрудился не зря,
вывез в лодчонке жгучие тайны Востока –
ведь и венецианцы увозили их не однажды, умыкали в суматохе крестовых походов,
в трюмах, в сундуках Роланда – вместе с парфюмами и притираньями –
из Алеппо, Тира, Сидона, Александрии –
разноцветные тайны, не однажды украденные, вновь утраченные –
присваивали, как колонны, как святого Марка, как его коней, как апсиду Сан Донато –
потом уже добавляли мозаику,
неведомо как раздобытую у таинственных стеклоплавильщиков Торчелло…

Стекло и преступление неразделимы, как стекло и музыка.

– Герр Белерино, ваша мастерская горит!..
Звякнуло разбитое окно – Джиорджио не откликнется: его посетили братья-венецианцы, забрали его дыханье; оно уже не одушевит каплю расплава, сваренного по контрабандным рецептам. Анджело Баровьера не доедет до Флоренции, не появится на очередных похоронах тьмы…

И вот – ты ждешь вапоретто в проеме маленького причала из тесаных бревен,
под уверенными каплями июльского дождя, в мире лодок, свай
в мире перламутровой бугристой воды,
на фоне белоснежного маяка.


"Беден тот, чье жилище не украшено стеклом", – записал Цицерон.

Зеркало Венеры –
крест и круг, знак любви, ключ к дверям в соседний мир,
заморский грех вглядываться в себя,

игра в венецианские карты, у которых мудреные правила и нет мастей.


(с) raf_sh
29.06.2003 – 30.10.2004