отогреться и поесть - 2
lichoman случай рассказывает...
"в трубке продолжал рваться кверху неуверенный голос:
- Вы запишите себе, чтобы не забыть... Я - Ахмадулина... Вы не забудете?!"
И у меня случай. Case, так сказать.
В каком-то странном контексте стали встречаться в сети вот эти строчки Беллы Ахатовны:
...За Мандельштама и Марину
я отогреюсь и поем...
В 1967-ом, кажется, году это написано Беллой Ахмадулиной:
...Я пред бумагой не робею
и опишу одну из сред,
когда меня позвал к обеду
сосед-литературовед.
Он обещал мне, что наука,
известная его уму,
откроет мне, какая мука
угодна сердцу моему.
С улыбкой грусти и привета
открыла дверь в тепло и свет
жена литературоведа,
сама литературовед.
Пока с меня пальто снимала
их просвещенная семья,
ждала я знака и сигнала,
чтобы понять, при чем здесь я.
Но, размышляя мимолетно,
я поняла мою вину:
что ж за обед без рифмоплёта
и мебели под старину?
Всё так и было: стол накрытый
дышал свечами, цвел паркет,
и чужеземец именитый
молчал, покуривая "кент".
Литературой мы дышали,
пока хозяин вел нас в зал
и говорил о Мандельштаме,
Цветаеву он также знал.
Он оценил их одаренность,
и, некрасива, но умна,
познанья тяжкую огромность
делила с ним его жена.
Я думала: "Господь вседобрый!
Прости мне разум, полный тьмы,
вели, чтобы соблазн съедобный
отвлек их мысли и умы.
Скажи им, что пора обедать,
вели им хоть на час забыть
о том, чем им так сладко ведать,
о том, чем мне так страшно быть.
Придвинув спину к их камину,
пока не пробил час поэм,
за Мандельштама и Марину
я отогреюсь и поем.
И, озирая мир кромешный,
используй, боже, власть твою,
чтоб нас простил их прах безгрешный
за то, что нам не быть в раю".
...
Он, сокрушаясь бесполезно,
стал разум мой учить уму,
и я ответила любезно:
"Потом, мой друг, когда умру,
вы мне успеете ответить.
Но как же мне с собою быть?
Ведь перед тем, как мною ведать,
вам следует меня убить".
Мы помирились в воскресенье.
- У нас обед. А что у вас?
- А у меня стихотворенье.
Оно написано как раз.
С тех пор слова "жена литературоведа, сама литературовед" так и держатся в головах давних читателей. А также - "ведь перед тем, как мною ведать, вам следует меня убить".
Казалось бы все ясно - и горькая ирония, и "чтоб нас простил их прах безгрешный..."
Но, как говорится в "зачитать права", - всякое ваше слово может быть обращено против вас.
И оборачивают. Про тех, кто до сих пор покойного Окуджаву попрекает его же словами "я в теплом окопе устроиться смог на сытную должность стрелка", не буду. Я про тех, кто вскользь, походя.
Бывший мой земляк Омри Ронен, одногодок Беллы (1937 г. р.), по косвенным сведениям - сам известнейший и значительнейший литературовед, специалист в русской поэзии "Серебряного века", ныне из Мичигана - в статье "Слава" (http://magazines.russ.ru/zvezda/2006/7/ro16.html) так поворачивает дело:
...современная поэтесса написала: "За Мандельштама и Марину, / Я отогреюсь и поем". Вероятно, она не читала ни Гейне, ни стихов английского поэта: "Слава - пища, которую едят мертвецы, / Меня от нее воротит: / Трапеза их - одинокая трапеза, / На нее никого не зовут". Есть временно исполняющие обязанности "Мандельштама и Марины" и получающие то, чего недодали настоящим, но у жертвенности нет заместителей, а могут быть только последователи. Пастернак, отринувший самоубийственный акт Мандельштама, в конце концов в менее кровавое время пошел по его стопам, снискав прижизненную мировую славу и посмертный нимб страстотерпца.
Вот и думаю:
- то ли я ничего не понял - и мар Омри вовсе не подозревает Беллу в 40-летней давности попытке занять, по случившейся тогда уценке, место временно исполняющей обязанности великих, и цель его эскапады - лишь подвигнуть ее к чтению (или перечитыванию?) Гейне;
- то ли сам мар Омри не совсем понял то, что написала тогда Ахмадулина - может быть, за недосугом - и привел негодный пример;
- то ли он просто затаил профессиональную гордость за свою уважаемую профессию - и теперь вот нашелся, как ответить.
Но и тут вышла промашка - именно, что "не заместители - а последователи". За несколько лет до написания этого стихотворения Беллу Ахмадулину исключили из Литературного института за то, что она отказалась подписать письмо против Пастернака. В возрасте 20 с небольшим. Ну и в дальнейшем она не раз показывала себя человеком чести.
Времена, как известно, не выбирают. Но о пограничных выборах, особенно не наших - а чужих, тщательнЕе бы надо судить.