raf_sh (raf_sh) wrote,
raf_sh
raf_sh

Category:

Robert Lowell, interviewed by Frederick Seidel


Роберт Лоуэлл, интервью 1961 г. в "Парижском ревю".
Интервьюер: Фредерик Зайдель


http://www.theparisreview.org/interviews/4664/the-art-of-poetry-no-3-robert-lowell


Мой перевод окончания интервью, где говорится о Томасе Стернсе Элиоте, Роберте Фросте, немного о Чехове и других.


...

Интервьюер:

Много ли было у Вас встреч с Элиотом?

Лоуэлл:

Думаю, я встречался с ним раз двадцать, и он всегда был очень доброжелателен. Задолго до того, как он меня опубликовал, кое-что из моих стихотворений лежало у него в папках. Это было знакомство земляков по Новой Англии.

Интервьюер:

Была ли какая-то конструктивная критика с его стороны?

Лоуэлл:

Только очень общая критика. Когда Фабер выпустил мою первую книгу, у него были некоторые вопросы касательно пунктуации, но он никогда не говорил, что то-то ему нравится, а то-то не нравится. Потом он кое-что сказал о последней книге: "Это очень высокий уровень, я действительно так думаю", это было сказано сдержано, но лестно. Я думаю, Элиот был менее связан формой, чем те многие, на кого он повлиял, и в его работах была свобода 1920-х, что я нахожу весьма привлекательным. Определённо, он и Фрост — величайшие поэты Новой Англии. Вряд ли вы посчитаете Стивенса поэтом Новой Англии, но об Элиоте и Фросте вы обязаны думать как о глубоко ново-английских пуританских поэтах. Они и продолжают, и пересматривают традицию, и оба они, вероятно, поэты равной величины. Фрост каким-то образом вдохнул жизнь в мёртвую традицию. Его поэзия, должно быть, казалась почти непубликабельной, она виделась весьма странной и свежей, когда появилась впервые. Но всё-таки это была старомодная поэзия, и у неё не было ничего общего с современным письмом — кроме того, что он один из величайших современных авторов. Элиот же был отчаянно современным — и неприемлемым для традиционалистов. Сейчас о нём говорят как о литературном диктаторе, но он использовал свою позицию с замечательной остротой и грацией, как мне кажется. Это очень особенная позиция, и не то чтобы я её как-то придерживался, но мне кажется, что он использовал её с выдающейся честностью, законченностью и разработанностью. Элиот сделал то, что, по его словам, сделал Шекспир: все его стихи — это одно стихотворение, вид непрерывности, которая развилась — и устремилась вперёд, как снежный ком.

Интервьюер:

Помнится, Джаррелл, разбирая Ваши "Мельницы семьи Каванаф", написал, что Фрост с лёгкостью создавал повествовательные поэмы в течение многих лет, и что в этом его до сих пор никто не может догнать.

Лоуэлл:

И то, что сказал Джаррелл — правда: никто кроме Фроста не умеет писать повествовательных стихотворений в духе Чосера так, чтобы они были ясны и организованы. Ну, скажем, многие пытаются это делать, но структура их стиха весьма хрома и не вдохновенна. Фрост делает это с большой мощью. Большинство из этих стихотворений появилось в его ранний, северо-бостонский период. Это было чудом, так как кроме Робинсона — а я думаю, Фрост намного более великий поэт, чем Робинсон — никто это не делал ни в Англии, ни в Америке.

Интервьюер:

Но Вы ведь в "Мельницах семьи Каванаф" не просто хотели рассказать некую историю.

Лоуэлл:

Нет, я писал туманную, скорее елизаветинскую драматическую и мелодраматическую поэму. Я не знаю точно, как описать эти непосредственные ощущения. Имея дело, например, с Браунингом, при всех его дарованиях — а ведь нет почти ничего, чего бы он не умел, — чувствуется, что между написанным и в действительности случившимся разлита некая глазурь, чувствуется, что характеры сочинены. У Фроста вы понимаете, что из себя представляли эти фермеры и прочие. У него это по сути фотография, но со всей отделкой, присущей искусству. Это выдающееся свойство, почти ни один из поэтов не может такого сегодня сотворить.

Интервьюер:

Каковы, по-Вашему, качества, которые развиваются в подобное умение?

Лоуэлл:

Не знаю. У прозаиков это встречается чаще, и не столь уж немногие из них обладают таким умением. Это некий вид сочувствия и наблюдательности по отношению к людям. Я больше всего ценю стихотворения глубокие, скорее трагические. Может быть, у Фроста этого слишком много, но насыщенность и сердечность в его стихотворениях — не трагичны. Это чувство ритма, слова и композиции... и проникновение в язык его строк, который очень похож на его разговорный язык — что тоже явление искусства — он намного лучше, чем говорят обыкновенные люди, и всё же естественен для него; у него имеется такая неразрывная связь между его повседневным "я" и поэтическим "я"... он сделал то, что у любого другого вышло бы просто плоско. Очень хороший прозаик может добиться такого — и что-то из этого сотворить. Вы найдёте такое довольно нередко у Фолкнера. Хотя он человек скорее елизаветинского типа, в отличие от Фроста, но он может добиваться этой замечательной непосредственности и простоты. Но когда дело доходит до стихов, форма оказывается настолько жёсткой, что всё это из них вытесняется. У какого-нибудь очень старомодного автора, или у того, кто пытается быть реалистичным и одновременно драматичным и вдохновенным, пусть он и остаётся хорошим поэтом, большая часть этой прямизны и реалистичности исчезает. Элиоту тяжело быть непосредственным в такой форме, хотя вы и найдёте это кое-где в "Пустынной земле", в том чудесном фрагменте с кокни. И он может быть самим собой — я чувствую, что он совершенно настоящий на всём протяжении "Квартетов". Он может быть там очень изощрённым или очень простым, но он там присутствует, а вот других людей в "Квартетах" нет.

Интервьюер:

Многие ли из Ваших стихотворений описывают реальных людей и реальные события?

Лоуэлл:

Мне кажется, кроме тех случаев, когда я говорил о самом себе или изредка упоминал в стихотворениях реальных людей, мои персонажи — плод чистого воображения. Я старался подпереть их характеры, используя моменты, встретившиеся мне в действительности, и в непрямой форме ввести в стихотворения события, которые я на самом деле пережил. Если я что-то пишу о канадской монахине, то в произведение может войти сотня реально виденных мною деталей, но сама она даже отдалённо не копирует хоть какого-нибудь знакомого мне человека. Да я и не верю, что кто-то посчитает мою монахиню сколько-нибудь реальной персоной. У неё есть сердце, и, я надеюсь, она живая, в ней есть много оттенков и присутствует драма, и в ней есть что-то, чего нет у персонажей Фроста... но в ней нет этого чудесного ощущения настоящей жизни. А его "Ведьма из Коэса" — неоспоримо существует. Из разговоров с ним я понял, что большая часть его северо-бостонских стихотворений появилась благодаря реально существующим людям, он это перетасовал и снова собрал. Но это и всё — важно, что сюжеты Фроста весьма тщательно и блестяще обработаны, хотя почти кажется, что их там и нет. Как в некоторых вещах Чехова — искусство очень хорошо запрятано.

Интервьюер:

Не думаете ли Вы, что большая часть этой работы — накопить подходящие подробности, символичные или нет, и вокруг них намотать стихотворение, как можно плотнее?

Лоуэлл:

Какие-то декорации, или что-то из твоих чувств... Почти вся проблема в создании поэзии — это вернуться к тому, что ты действительно чувствуешь, и для этого нужно чрезвычайно много маневрировать. Ты можешь осязать дверную ручку ярче, чем какое-нибудь событие в личной жизни, и эта ручка откроет тебе что-то, что ты применишь как своё собственное. Многое из поэзии мне кажется очень удачным в смысле использования традиции, но просто не слишком меня трогает, потому что не несёт личного трепета. Может быть, я преувеличиваю значение этого свойства, но оно для меня драгоценно. Какая-то небольшая картинка, какая-то замеченная тобой подробность — ты пишешь о деревенском магазинчике, просто описываешь его — и твоё стихотворение вдруг заканчивается экзистенциальным итогом пережитого тобой. Но началось-то всё с деревенской лавки. До этого ты не знал, почему она для тебя так много значила. Часто образы и, часто, ощущение, где начать стихотворение, а где закончить — это всё, что у тебя есть, и надо как-то пройти дорожку между этими предметами, это-то ты знаешь, но не знаешь деталей. И это замечательно: ты вдруг чувствуешь, что выйдет стихотворение. Очень трудная борьба, так как то, что ты чувствуешь, не обрело форму, его невозможно просто выложить в стихотворении. И вещь, которую ты намереваешься написать, не имеет никакого отношения к тому, что тебя весьма заботит и о чём тебе есть что сказать. И тут наступает великий момент, когда ощущается достаточная готовность твоих технических средств, твоих способов создавать вещи, материала, из которого можно сделать стихотворение — чтобы суметь сказать то, что ты на самом деле хочешь сказать. И, возможно, ты не знаешь, что именно это ты должен был сказать.

This entry was originally posted at http://raf-sh.dreamwidth.org/986222.html.

Tags: frost, lowell, marginalia, translations
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments